Я настолько мёртв собой, что не чувствую, что живу. Все мои мысли уже давно за той гранью и находятся там. Я давно готов к смерти и жду её, но она не приходит. Даже несмотря на мою относительную молодость, где, казалось бы, жизнь должна быть в самом своём расцвете, я мечтаю о смерти, как о логичном завершении своей жизни. Есть двоякие чувства перед смертью: иногда я чувствую некий страх и пытаюсь его подавить, но от этого лишь ещё больше боюсь и, во избежание этого страха, придумываю какие-то цели для жизни, убеждая себя в любви к ней, которую на самом деле давно изжил и потерял её нить, как и всякие надежды и всякие причины; иногда же, как сейчас, я просто всеприемлем и столь спокоен, смиренен, что не чувствую и не нахожу в себе никаких волнующих колебаний: мне кажется, что ничего не осталось в этом мире для меня, кроме смерти, и что только её наступление даст мне наконец желаемое спокойствие и истинное уединение, моё забвение, моё лучшее место — не быть.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...