Случайный человек

Рассуждать об искусстве всё равно что танцевать об архитектуре. Взгляд на искусство зависит от того, кто и как на это смотрит. Искусство всегда свободно от рамок, и потому это не профессия и не работа, а проявление чувств душевных, мыслительных, любых живительных интенций. Для кого-то трава на земле — большее искусство, чем какие-нибудь утонченные абстрактные конструкции, и наоборот. Всё определяется в силу своей испорченности и стремления к совершенству.

И если вдруг лукавый меня одолел, то пусть найдётся тот, кто выдернет меня из лап его.

Дело в отношении, а не в личных качествах. Никто не знает, кто на что горазд, пока не происходит судьбоносное событие. Равнять всех по себе не стоит. Не может быть в мире двух одинаковых людей; даже близнецы разные по своему содержанию. А в то же время каждый раскрывается только благодаря другим, а не вопреки другим — перешагивая, не замечая, скрываясь за маской силы и бесчувственности. Этот мир не разлетелся в щепки лишь благодаря людям доброй воли, а кто-то в своих словах даже и не заметил, что мог вытереть об них ноги. Так где же уважение? Но его нет — гордыня увлекла. И потому чувство презрения возникает, что не уважение стало, а пресмыкание с чередой самохвальства.

Мы в любом случае не можем быть одновременно во всём: нас разорвало бы в клочья, если бы пытались так делать. Есть необходимость направить себя в жизнь, в узкую тропинку наших жизненных желаний, всеми силами достигая космической правды, даже не смотря на то, что эта среда бездыханна; стремиться в любви одинаково, что к жизни, что к смерти; закрыть глаза с двух сторон, не пытаясь подглядывать; соединять противоположное, а не быть разделёнными.

Спустя всё то длительное самоуничижение, мордование себя самого и терапию через других мне удалось отрыть в себе живительный ключ, обнаружить родник жизни, который маленькой струйкой начал литься по моей душе. Но вместо успокоения это начало тревожить мне разум и сердце как никогда прежде: столь волнительно для меня — жить.

Я чувствую своё выздоровление, хоть отношение к происходящему по-прежнему индифферентно, но потоки мыслей меня уже не сковывают. Мне больше не нужно биться над былыми задачами до изнемождения, хоть я и по-прежнему изнемождён. Я назову этот момент новым этапом жизни и наивно буду в это верить.

Действительно, стоило бы думать только о позитивном — это хорошая, нужная и правильная ориентация, по которой стоило бы существовать. Не стоит распылять силы на уныние и отчаяние, не стоит погружать свой ум во мрак и любоваться этим — оно того не стоит. Красота — та сумрачная — действует усыпляюще; но мы ведь не спим, мы не в забвении! Если уж жизнь несёт в себе так много возможностей, то жить любовью — самая важная из этих возможностей. Так давайте же чувствовать в себе эти прелести!

В этом мире я ощущаю себя заложником противоречий и противоположностей, которые несёт в себе сущее, и потому мне сложно дать себе самому описание, ведь мне хотелось бы акцентировать своё внимание на хорошем.

Я заставляю себя жить.

Мне очень жаль, что свободы не существует. Вся эта свобода — сплошной обман: выживай, дерись, умирай.

Все оппозиционеры власти, либералы и прочие левые «сливки» общества любят бить и ругать власть, но мне кажется, что все они так же, как и всякая власть, далеки от жизни простых людей и просто, видимо, забыли, что такое плохая жизнь, и потому желают себе ещё большего и лучшего, того, что имеют властители, — желают занять их место (и оттого вся эта грязная борьба и происходит). Но тем самым эти деятели обделяют тот самый простой народ ещё больше: они ратуют за простолюдинов в своих манифестах и тем самым отбирают у них даже право голоса, полагая, что вправе говорить за них, и словно зная, как будет лучше для других; на деле же эти знают только то, как лучше будет им самим. В то же время я не пытаюсь никого специально защищать или оправдывать, выгораживать и обозначать как что-то негативное. Мне важнее лишь одно, одна правда, а та правда всегда в молчаливых устах народа, и её мы слышать не можем. Всё, что начинает шуметь и грохотать, призывать к чему-то, — всегда борьба за власть тех, кто...

Все разговоры о политике бессмысленны, ведь имеют значения только свершившиеся политические факты, и именно они задают тон тому бессмысленному общению. И самое главное, что эти факты в этом обсуждении не нуждаются, ведь жизнь — это война в конечном счёте ради высшего наслаждения. Кто побеждает, тот и прав, и получает возможность испытать удовольствие.

Пусть все знают, что мне ещё хуже.

Я не говорю о Боге, когда я Его не ощущаю; в такие моменты мне тяжелее всего — и понимаю, что остаётся только надеяться на лучшее и искать знаки, которые меня снова с Ним сблизят.

Я часто довожу до того сам, чтобы у другого человека не осталось другого выбора, как оставить меня в покое, отказаться от меня. Для меня это — желание найти подтверждения своему мировоззрению о том, что я никто и не имею права на жизнь, ведь все от меня отворачиваются, и что я, в общем, заслужил то, что имею, и потому могу сетовать на жизнь без угрызений совести. И вот я мучаю чужой разум, насилую его, принуждаю, дотошно вываливаю на него знаки, угнетающие его, вызывая желание действительно отвернуться, потому что терпеть это невыносимо или же в этом нет смысла. Таким образом я выставляю себя подобным уродом, коим я, может, и являюсь, по причине неважно какой, чтобы не нести ответственности перед отказом от самого человека, то есть перекладываю это на другого, вынуждаю его так поступить со мной. Для меня же лучше, когда от меня самого отказываются, по крайней мере, я к этому привык, хоть и сам выступаю тому причиной. Я уже действительно забыл или не знал вовсе, как же должно быть хорош...

Не Бог оставил меня, а я Его вновь предал и отрубил ту нить, что связывала меня с Ним, — поделом теперь мои мучения. Кишит во мне теперь эгоизм и злоба, отчаяние и смятение. Но я надеюсь, что однажды вернусь к Нему и больше никогда не предам.

С каждым днём принятие решения становится для меня просто катастрофой, чем-то просто невыносимым и невозможным.

Настоящее, человечное — то высшее — вырастает из кокона эгоизма, из того самого, бездумного, звериного, где именно обладание является жаждой жизни.

Невозможно обозреть умом все углы мироздания и того, что им заготовлено.

Какое дело мне не по плечу? Дайте мне его, и я им займусь. Хоть мне и неведомо, что в моих силах, но мне несложно хотя бы попробовать, предпринять попытки, ответить на вызовы.

Неужели вы думаете, что достигли такого ума и зрелости, словно считаете употребление алкоголя не дурным занятием? Найдите же, в конце концов, способ отступить и уничтожить себя более благородно, с достоинством. Это же нужно не иметь к себе ни капли уважения, но при этом отчаянно биться за эту глупую и бессмысленную слабость.

Я стою перед выбором: либо встать в строй жизни и всячески в нём быть — стать одним лицом со всеми, давать себя миру, наполнять себя им, разделять общие счастья и страдания и так далее, — либо уйти в тень, отказаться от себя ради равновесия и отстаивания правды и справедливости тех, кто лишён возможности быть полноценным участником жизни, даже если они об этом не вопрошают и не думают вовсе, так как могут ещё не сознавать пределов собственной свободы или благополучия, разумности и прочего. Мне это кажется по-своему одинаково правильным, но также это может быть одинаково эгоистично, как и соизмеримо по своей важности. Не могу же я разорваться на две части и играть разные социальные роли! Единственное, в чём я чувствую хоть какую-то естественность, так это в том, что во втором случае я буду более честен по отношению к себе и тому, чем буду жить. Ответ кажется очевидным, но с каждой из сторон толкает чувство долга.

Кругом сплошные концептуалисты из разряда «преврати себя в бренд»: все образы надуманны и тщательно выверены, а улыбки фальшивы. Никто не желает быть простым и показываться тем, что он есть на самом деле: все имеют чувство собственной значимости и важности, образ желательного человека, признаки культурности, образованности, собственной индивидуальности, неповторимости и красоты, внутренней или внешней, образуя вокруг своей персоны какой-то ажиотаж и тому подобное. Хотя какому человеческому существу это не лестно? Никогда, кстати, не понимал, зачем улыбаться на фотографиях, если в этот момент тебе ни капли не смешно или не радостно до того, что улыбка сама невольно тебя распирает. Я почти никогда не встречал до того довольных жизнью людей, что они не могли бы этого просто скрывать в себе. Но в то же время посмотрите, как много фотографий и лиц, где каждый норовит выставить свой искренний, как выясняется позже, оскал на всеобщее обозрение.

Мне кажется, что я слишком далёк от той обычной человеческой жизни, потому что слишком долго и упорно оставался изгоем, и теперь вся эта социально-общественная жизнь мне кажется неуместной. Я явно забыл, чем всё это обычно кончается, раз пытаюсь вспомнить.

Когда я упоминаю слово «женщина», то, значит, я хочу, чтобы женщины обратили внимание на меня. Это вполне логично, ведь когда ты видишь упоминание о себе, хоть и в общем виде, то, скорее всего, обращаются к тебе и тебе подобным. Хотя я чаще говорю об этом отдалённо, без двусмысленных намёков, чтобы скрыть или устранить пошлость и похоть, проявить интерес иного порядка.

Как-то один человек сказал мне: «Заведи себе девушку». Я подумал: «Это что, вещь? Или какой-то домашний питомец?» Часто можно услышать, что «заводятся вши», поэтому тут можно подумать, что женщина — это паразит, которого мужчина сам себе приручает; либо же это что-то нежелательное, от чего необходимо избавиться.

Женщины малюют себя красками, чтобы стать привлекательнее, но они тем самым вводят других в заблуждение относительно своей внешности. В то же время это обусловлено тем, что женщине необходимо привлекать к себе внимание, чтобы в конечном счёте исполнить свою миссию: успокоить вульву, насытить яйцеклетку, удовлетворить свою матку, дать плод. Нельзя пренебрегать естественными физическими свойствами вещей в мире, чтобы понять причины того или иного. Из всего этого же я делаю выводы, что мудрая женщина не станет пользоваться макияжем, так как это противоречило бы разумению, отрицающему подлог. Однако в дикой природе подобные приёмы естественны; но всякую пестроту братьям нашим меньшим придаёт сама природа, люди же научились вводить в заблуждение искусственно. Кроме того, даже среди мужчин нередко пользование макияжем, а в некоторых странах и народах это считается даже частью важных традиций и ритуалов. Тем не менее я восстаю против всякого обмана, а не естественных явлений.

Я во всём оказался второсортным или даже третьесортным, хотя амбиции мои меня укачивали в лучах недостижимого. Неужели ни в чём я так и не оказался первым или лучшим, и не ради тщеславия, а ради собственного понимания, что я хоть на что-то способен? Ведь до сих пор кажется: всё, что не достигается до столь высокой, воображаемой и желанной отметки, — это удар по гордости.

Время решает всё за нас. Наши ряды редеют — но мы остаёмся. Мы держимся за мачту наших сплетённых судеб. В нас есть мужество, будь кто хоть отважным или трусом, и на общем корабле жизни мы все вершим своё дело и ищем правды и любви.