Случайный человек

Религии — это лишь разные способы объединения людей в одно целое, в одно стремление пребывать в добре и любви, в том, что и есть Бог.

Самая грубая ошибка, которую допускают те, кто берётся размышлять о Боге, — это попытка понять Его буквально. Но Бог — это проявление любви, терпения, уважения, желания блага и так далее. Как гласит одно изречение, «мудрость — это ум, наполненный любовью». А если убрать любовь, то эта мудрость не приносит плода своего и становится просто инструментом для мышления, который часто растрачивает свои силы на ненужные поиски и действия, не созидает в полной мере, не пытается элементарным своим отношением создать лучший, добрый мир. Когда человек говорит спасибо или что любит, или просто желает чего-то хорошего, когда жертвует собой ради другого, помогает кому-либо и прочее, что мы наверняка знаем как доброе и хорошее, то в этот момент, кем бы себя ни считал этот человек, он непременно проявляет себя в Боге, в том самом нравственном идеале, хорошем примере, некой высшей и благоразумной деятельности — когда отбрасывается желание печали, тревоги, зависти и злобы; когда незачем думать ни о чём б...

Нужно отказаться от самих себя, чтобы ощутить целое.

Честность и люди? Это что-то несовместимое.

Я слишком хорошо знаю, что значит безразличие. Правда, в этом нет ничего хорошего. Ведь жить в бесчувствии — это, как описал Чехов, «паралич души, преждевременная смерть».

Положение простого гражданина в государстве всегда невыгодно: его судьба часто зависит от настроения власть имущих. А как известно, человек — существо непостоянное, переменчивое, особенно в своём настроении, и потому часто склонно к тому, чтобы злоупотребить своей властью.

Я впервые дошёл до столь позорной мысли, что мне страшно говорить открыто в собственном государстве, потому что могу быть репрессирован за свою свободу слова, — и даже при том, что я не выступал и не выступаю с явной антироссийской риторикой или явной агрессией против существующей власти, не занимаюсь разжиганием какой-нибудь ненависти или публичными оскорблениями и тому подобное, но просто рассуждаю о чём-то, что в любой момент можно при желании интерпретировать как нечто отрицательное или злостное, и у меня нет никаких гарантий, защищающих моё слово, кроме, разве что, собственной совести. А ведь тем временем я бы желал поделиться с миром собой и своими мыслями — честно, искренне, открыто. Мне кажется столь глупым то, что можно говорить про бездонный космос, можно говорить про нашу необъятную планету и всякие разные вещи в мире, но нельзя затрагивать некую область жизнедеятельности человека в определённом куске земли, потому что «она» остро реагирует на любое свободомыслие, «её» не ус...

Надо бы не просто бездумных палачей множить для управления государственности, а улучшать и развивать саму систему всячески, её соответствующие институты: правовые, общественные, экономические, нравственные и так далее. То есть регулярно проводить целый комплекс таких мер, чтобы все эти палачи-исполнители и не требовались вовсе и происходила разумная саморегуляция в государстве и обществе, а не насильственно-принудительная, как есть теперь.

К чему все эти реформы, преобразования, прогресс, благополучие, благосостояние, процветание и всё прочее, что избавляет от всего того, что имело бы под собой основу ограничивать права и свободы человека и тем более давало бы право судить и наказывать его и так далее — всё то, что необходимо построить взамен гулага ради блага человека, общества, государства, — вопрос, конечно же, риторический. Как писал Достоевский, «я хочу не такого общества научного, где бы я не мог делать зла, а такого именно, где я мог бы делать всякое зло, но не хотел бы делать его сам».

Человек, который пытается привлечь к себе внимание, — жалкое зрелище. Сам подход к жизни у человека должен быть таким, чтобы его было невозможно не замечать.

Меня смущает, когда я слишком много и часто думаю и говорю о себе.

Нам всем нужна своя иллюзия, свой выдуманный мир, где мы могли или хотели бы жить.

Мне кажется, что без Достоевского я бы никогда не смог познать простоту души. В то же время с Достоевским невозможно и бессмысленно спорить: уж слишком прямо говорит — в лоб! — от чего не ускользнуть и не спрятаться, только согласиться остаётся с правдой.

Я знаю, что теперь многие отвернутся от меня — но многие и повернутся ко мне. Но самое важное в этом всё то, что я буду сам присутствовать в своей жизненной перемене, а не прятаться от неё стыдливо, чтобы гордость не поранить, не считать себя проигравшим и не отдавшим часть своей жизни на суд неверный.

Я ждал наказания, но оно не пришло. А был ли я виноват вообще? Снова сам себя ругаю и пугаю — другим до меня подавно дела нет. Но и не творю я бесовщину, а просто жить и добра желаю. Простят ли меня, если попрошу прощения? Ведь было дело — не прощали. А подразумевая жизнь, я бы не хотел подразумевать таких дел, за которые нужно было бы прощение просить; совесть пусть отводит от стыдобы, злобы, гнева и прочего, за что обычно потом просят прощение.

До недавнего времени я был человеком монотонным.

А вдруг в каком-то моменте жизни я достигал своего идеала, но просто не замечал этого? В любом случае этот идеал постоянно от меня ускользал, а я всё гнался и гонюсь за ним, не жалея и не щадя ничего на своём пути. Где же эта золотая середина? Где то место, в котором я наконец буду спокоен или доволен? Я был слишком аккуратен, что потерял всякое произвольное , что должно вести себя как живое, — и это именно чувство. С другой стороны, разве не к этому я и шёл? Ведь была и к этому дорога, в чём я утопал и не жил.

Непременно, я бы вполне легко мог обеспечить себе нужное положение и захватить кусок жизни со всеми её обитателями, но для меня это был бы слишком простой путь, а мне нужен изощрённый, гротескный. Как только понимаю, что успех неизбежен, то теряю к этому интерес.

Я вполне счастлив, когда удаётся выбиться из нагромождённых мыслей; но и даже во время мысленного завала удаётся сохранять чувство о хорошем.

Я нахожусь в попытке жить.

Пока мы молоды, мы заполняем собой мир; но наступает момент, когда молодость переходит в старение, и с этого момента мы спешим закрыться внутри самих себя, чтобы таким образом оттянуть неизбежный финал, который страшит нас. Молодой не боится, потому что ему нечего терять; он ещё ничего не обрёл в этом мире, хотя в нём и обретать нечего, разве что кроме любви. Но молодые чаще всего и так наделены ей, любовью, и потому не имеют страха — и потому ищут что-то ещё, повторяют за ложью взрослых, повторяют их судьбы, разрушают себя.

Для меня то, как я проживаю свою жизнь, — не часть спектакля, не какое-то очередное шоу, но самое что ни на есть глубинное отрицание её. Мне нет нужды казаться кем-то. Мне даже не хочется себя видеть в отражении. Поэтому если я начну пытаться жить полноценно в самом что ни на есть обывательском понимании, то это определённо будет ложью. Правда всегда нуждается в сокрытии, чтобы таковой и оставаться. Ложь — это мир, в котором всегда жили люди.

Действительные мои рассуждения о дне насущном являются для меня в своём роде головоломкой, но иного порядка, чем прежде, переросшие в кризис, в болячку, ведь я не могу жить иначе, как жил до этого. Мне остаётся только повторять то, что уже было мной самим заложено в собственную жизнь, не открывая в ней ничего нового, тем самым приковав самого себя, словно немощного, к мысленному инвалидному креслу.

Мне ведь что-то нужно от жизни, а я пытаюсь сделать вид, что это не так. Но! Втиснуться в привычный порядок вещей — значит вступить в конфронтацию с тем, что в нём есть, чтобы получить своё. Мне же конфронтация не по душе: не желаю конфликтов и борьбы, мне лучше уступить и остаться ни с чем. Во мне мало нужды, и я до какого-то момента действительно считал, что не имею такой тяги к жизни, чтобы чего-то желать и яростно сражаться за это, тем самым отстаивая свои притязания жизни. Я мог быть обманут самим собой, убедив себя, что всё это именно так — и во что мне, на самом деле, тяжело поверить до конца, — потому что знаю, что есть места чудные и находятся они именно в духовном плане. Разве это не так? Вполне возможно, что я мог просто упасть на колени перед своими слабостями и начать жить тем самым так, в чём прежде разочаровался. Не думаю, что в ограничении не получил бы своё или не получал, но получил бы ровно столько, сколько нужно и сколько действительно желаю. Гордыня нужна нам, чтоб...

Любая рутина способна нас как спасти, так и уничтожить. Либо эскапизм, либо каторга. Только спонтанность есть свобода.

Наверное, стоило бы перестать унывать и начать просто двигаться вперёд: боль всё равно неизбежна. Жаль лишь то хорошее, что я боюсь растерять, — а значит, непременно растеряю.

Я хочу быть ничем. Но! Вместо добра, которое я собирал в себя, чтобы затем отдавать обратно в мир и людям, теперь виню их, злоблюсь, отчаиваюсь, что из-за них я не могу скрыться, быть в тайне. Эгоистично ли это? Ведь я в любом случае от чего-то отказываюсь ради благой цели, и обе эти цели равнозначны, а отказы равносильно ранимы.

Отпустите ли вы меня? Дадите ли мне обрести свою свободу? Я изнемогаю от желания быть в одиночестве.

Мне слишком тяжело быть собой. Я хочу скрыться от мира и просто дожить свои дни. Мне ничего больше не нужно — лишь тишина и спокойствие.