Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, как и сама жизнь, — то есть пойти смерти на встречу и показать, что я сам себе могу быть смертью и забвением, что это жизнь у меня позаимствовала в моём существовании, а если она вновь захочет достать меня из небытия, то не сможет найти никаких следов и ей придётся творить меня заново наугад, вслепую, на ощупь.

Так я заглянул за горизонт и опередил событие, собственноручно вычеркнув себя из истории, запретив всему сущему познать себя даже после смерти. Моё собственное бытие и небытие принадлежит только мне — но меня уже нет, а если я когда-либо и был, то не осталось ничего, что на это указывало бы.

Всё покрыто тайной неизвестности, всё заключается в ней, скрывается в ней и исходит из неё, как и сама смерть, как и сама жизнь. У нас нет и не может быть никакого иного пути, как вновь вернуться в эту тайну, вновь стать её частью.