Моих мыслей стало столь много, что порой я не успеваю их даже тщательно обдумать и записать. Кажется, что раньше я был более сконцентрирован над предметом своих размышлений и возводил каждую мысль в абсолют, погружался в её глубину насколько это было возможно. Но при этом и теперь нельзя сказать, что разрастание мыслей стало погоней за количеством в ущерб качеству. Возможность мыслить столь сильно разрослась во мне со временем, что множественные процессы в моём сознании стали протекать одновременно и развивать всё новые и новые пути, которые ответвлялись друг от друга и образовывали более сложную и в то же время более понятную структуру того, что раскрывало всецелую картину в происходящем, в протекающем настоящем — в том самом, что мы называем реальностью, и всего того, что она в себя включает.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...