Мы действительно верим и надеемся, что наша жизнь кому-то нужна и интересна; мы ожидаем чего-то: что нас найдут и примут, сделают нашу жизнь счастливой и беззаботной, чтобы мы могли уподобиться утробному младенцу. Но в действительности же наша жизнь нужна лишь для чужих личных выгод, и каждый желает по отношению к другому того же. Желание хорошенько устроиться, насосаться крови и раздуться, как клоп на чужом теле, испражняясь под себя же во время своего пиршества, стремиться к постоянной похоти, — вот сущность человека. Как же можно это любить? Но видит Бог, что я стараюсь полюбить и принять это мерзкое создание, как и самого себя.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...