Тема абортов разделила человечество на две части: на тех, кто «за», и тех, кто «против». Иногда, в особо острых случаях, это разделение становится ещё более очевидным и основательным. Например, какая женщина хотела бы родить от насильника? Желает ли кто воплотить свой кошмар в реальность? Но ведь это жизнь — не убий! Однако подобные сценарии скорее исключение, чем правило, а оправдать аборты пытаются в большинстве случаев совсем по иным причинам: когда люди сперва, словно собаки средь бела дня, сношаются ради сиюминутного удовольствия, а затем невинных детей нарезанными кусочками из утробы матери достают и утилизируют, как биологические отходы, дабы ничто не мешало жить как прежде. То есть стремление к удовлетворению своей ненасытной похоти становится причиной раздора между людьми. Прискорбно это особенно для женщины, которая в сути своей, являясь оплотом жизни, становится нечто противоположным — родительницей смерти. Но и мужчин я также не оправдываю. Отчасти это можно не рассматривать как что-то негативное, ведь человечеству было бы лучше не существовать вовсе, чтобы как минимум не творилось чего-либо подобного — а аборты как раз таки и ведут к сокращению населения; но аборты вряд ли приведут к полному уничтожению человечества, учитывая, насколько похотливо человеческое существо. Зачатки того, что вызывает гниение в человеческих душах и что влечёт за собой последствия таких процессов, образовываются не только в узких кругах, но значительно в более обширном поле — в идеологии жизнеустройства. Поэтому можно сказать, что доминирующий ныне потребительский капитализм и вместе с ним бездуховный материализм — это смертельный яд для всего человечества, а может быть, и противоядие, очищающее человечество от самого себя. Хотя было бы несправедливо называть корнем всех бед только государственность и политику — а вот убийство в любом виде будет оставаться убийством. Каждый лишь сам для себя определяет, насколько всякое убийство может быть оправданным или благоразумным, и может ли вообще таковым являться? Это — вопросы для нашей совести. Но поскольку совесть отравлена ядом, а суть человеческая эгоистична до слепоты своей, то разве можно ожидать каких-либо иных результатов? Жаль только, что расплачиваться за человеческую глупость, неосторожность, эгоизм, малодушие и незнание приходится едва зародившимся жизням, которые, в отличие от нас с вами, уже вряд ли смогут присоединиться к этим рассуждениям, поскольку однажды за них уже приняли решение их убийцы именно в тот момент, когда они были более всего беспомощны, беззащитны и не могли повлиять на своё будущее, на свою судьбу, — если на судьбу мы вообще способны влиять, конечно же. Наверное, как минимум поэтому так тяжело сострадать человеку и вообще любить человека — потому что является он источником многих насильственных и смертоносных деяний, столь чуждых понятиям жизни и любви, которыми, казалось, он дорожит. Сложно, а может, и невозможно вовсе верить во что-то светлое и хорошее, покуда всё окутано столь мрачным туманом в человеческом существовании.