Случайный человек

Напрасно кто-то думает, что я пытаюсь считать себя истиной или желаю фарисействовать. Я ведь простой мыслительный скиталец , ищущий своих ответов, — произношу вслух то, что обычно другие держат в себе. И не самоутверждаюсь я тем самым, а просто молчать не могу, потому что только «вознося перо над бумагой», я чувствую, что живу.

Как сильно порой могут на нас влиять те или иные слова, что мы их тащим в своих душах, умах и сердцах чуть ли всю жизнь, а они неуклонно продолжают напоминать о себе...

Для неумелого, незрелого ума свободомыслие сродни словоблудию. Цель свободомыслия — дать простор уму для его основной деятельности: мышления. Но если не достаёт крепких извилин, способных все эти просторы преобразовать в нечто толковое, то вся эта деятельность становится пустой и даже вредной, становится обычным словоблудием.

Я, наверное, потому-то ругаю себя и плачу, что не могу сделать большего добра для мира — сделать его лучше, чтобы помочь ему погрузиться в счастье и обрести покой заслуженный. Всего ли себя выжал в этот мир без остатка, чтобы достичь этой цели? Неужели всего? Неужели не осталось во мне больше ни капли, чтобы можно было отдать её на всеобщее благо? Но не может любовь кончаться, так и не могу я ослабнуть, пока есть то намерение. И потому буду из себя выжимать до последнего, пока совсем не иссохну, — вот моё предназначение. И не боюсь я смерти, а любовь в себе перестать иметь боюсь — а это и значит быть мертвым. Лишь увеличивать любовь желаю, приумножать её, чтобы лилось не думая, без края и берегов, чтобы можно было растворяться в ней без остатка.

Я могу подарить человеку надежду и безжалостно отнять её у него — могу оказать влияние на его ум и душу. И потому понимаю, какая ответственность на меня ложится. И потому осторожно и аккуратно обращаюсь с человеческим нутром, в то время как моё собственное — это разорённый улей, давно не имеющий в себе мёд. Потому мне известна цена этой сути, и оттого остерегаюсь приближаться к ней в других, зная, насколько она хрупка и как легко в ней можно всё разрушить, даже того не желая, оставив на её месте лишь голый пустырь.

Я бы мог сокрушить одним лишь словом человека, которому вызвался служить, но разве бы это меня утешило? Да и не стал бы делать так — лишь напоминаю себе, что человек заблуждается, если думает, что владеет мной и подчинил себе, а не я дал ему эту возможность ради его же блага.

Совесть — это некий инструмент, через который мы связываемся с Богом, контактируем с Ним и не допускаем ослушаться Его воли. Важная задача жизни состоит в том, чтобы выработать в себе особую чуткость, которая резонировала бы как можно сильнее с правдой Божией, и для этого нам необходимо всевозможное очищение, чтобы лучше слышать и внимать ту самую истину, которая исходит к нам от Бога через нашу совесть. Те, кто это понял, становились аскетами, затворниками и уходили в леса или любую другую глушь, лишь бы подальше ото всего, чтобы ничто не мешало стяжать дух святой, выпрямлять свою совесть перед Богом и приближаться к нему тем самым, обретать Его облик.

Атеист, не лишённый разума и любви, слышащий голос совести и не противящийся ему, ближе к Богу, чем он думает или полагает, что вне Его.

Выражаться заумно, используя всяческую едва уместную терминологию, не означает говорить правильно или изысканно вовсе. Толстой, например, тем и славится, что выражался просто и понятно каждому, не упраздняя при этом значимость излагаемого, — вот в чём заключается мастерство владения словом. Исходящие из нас мысли должны быть способными легко проникать в разум и сердце, как произведение искусства, а не сложными для понимания набором слов и букв.

Нет ничего сложного в том, чтобы излагать в утвердительной манере, словно понимаешь, о чём речь, и что это непременно так или, по крайней мере, склоняет к убеждению так полагать. Такой подход придаёт ложную самоуверенность и, следовательно, вводит в заблуждении тех, кто внимает. Плоды подобных утверждений вряд ли пройдут проверку временем, а это уже будет почти всегда являться предметом спекуляций, где идеи и мысли можно обыграть в нужную сторону, перенаправить их, обозначить заново, подстраивая так, как было бы удобно и выгодно. Потому так часто можно нахлебаться пустых и малообдуманных речей, что начинаешь верить в то, что действительно стал что-то понимать.

Как это ни странно, но на протяжении всей жизни и до момента, пока мы совсем не смолкнем, мы так или иначе говорим себе или другим о том, что мы неправы.

Следует держать свой разум в чистоте и не допускать в него всего того, что оскверняет зарождение светлых мыслей, ведь иначе не приблизиться нам ещё больше к Божественному, к ещё большей любви, большему очищению. За каждой мелочью скрывается большая прорва.

Всякий желает любви — и даже тот, разумный, который осторожничает и побаивается этого сильного, бесконтрольного чувства, так как хорошо знает и помнит, что способно сотворить оно с сердцами, умами, жизнями и судьбами людей.

Я говорю, словно понимаю, о чём говорю. Вы слушаете, словно верите тому, что я говорю. Интерес к самим себе вызван прежде: в недрах собственного «я» мы сперва убеждаемся в чём-то и лишь затем ищем тому подтверждение вовне.

Почему же так сложно достучаться до безбожника? Потому что необходимо указать на наличие Бога в нём самом, и что следует раскрыть ему его же языком и образом его мышления как отношение к жизни, к самому себе и другим: что это — мировоззрение, проходящее через призму любви и справедливости и прочих лучших, добрых качеств и ценностей самого человека; в конце концов, что это — состояние ума, чтобы быть прекраснее в помыслах и, следовательно, в действиях, никак при этом не умаляя всяческие другие возможности, а, напротив, придавая им более глубокое значение и особый смысл, тем самым благотворно влияя на весь спектр человеческой жизнедеятельности. Но безбожник противится этому, он бежит от слова Бог, потому что оно чуждо ему, даже если сам он при этом преисполнен любви (что иногда случается со всеми нами). Но он бежит не потому, что не хочет любить, а потому, что хочет любить только для себя, думая только о себе, и слово Бог ему непонятно, ведь в нём не говорится о нём самом, оно не объясня...

Я не выношу нецензурную лексику, ведь это оскверняет мышление и делает разум местом нестерильным для взращивания действительно нечто ценного и важного, нужного. Но также я не терплю наготы: принуждённой, навязчивой, циничной и, как правило, публичной — неважно, мужской ли или, как чаще всего бывает, женской. Особенно мне это кажется чем-то неправильным, когда приравнивают это к искусству, а ценители говорят об эстетике, хотя для меня это скорее лишь выпячивание своих фетишей и похотливых желаний. Даже если это и было бы искусством, то было бы оно одним из низших его видов. Нужно бы держать в тайне своё тело от чужих взоров, а не зарабатывать на нём себе деньги и внимание, занимаясь в своём роде торговлей тела, что является просто иной формой самой что ни на есть обычной проституции.

Как же легко другого убедить в чём-то, и как тяжело или даже невозможно затем разубедить. И потому важно подумать прежде, и только затем говорить.

Человек проклят сам по себе, как явление вообще, потому что ненасытен своей сутью энигматичной — словно бездонная воронка голодомора вселенских масштабов, неустанно стремящаяся к собственному вмещению и заполнению. Но так реальность познаёт саму себя: через тело человека и прочие объекты, ей же сотворённые по своим, неизвестным нам схемам, законам и правилам. Мы являемся всего лишь одним из процессов, а то и вовсе побочным эффектом других, более фундаментальных процессов в этом сложном механизме бытия и небытия.

Закон совести, закон Бога есть высший закон. И тот, кто его знает, не переступит и людские законы — если они, конечно, очевидно не направлены против справедливости, которые писаны в первую очередь для безбожников, заблудших, неведающих или откровенно отъявленных мракобесов. Существенная разница между этими законами заключается в том, что людские законы — это бездушная юриспруденция, сухая прагматика. И, скорее всего, именно эти законы вызывают страх, так как именно ими себе подобный судит и наказывает себе подобного, в отличие от закона Божьего, где всё основывается на любви, — и потому всегда есть надежда на прощение, а значит, и возможность вовсе отказаться от преступления.

Одна из немногих возможностей, уготованных женщине в силу её слабости, это возможность встать за мужа и следовать за ним, быть его поддержкой, опорой, вдохновением, какой-то, в общем, предметной и посредственной вещью — что, однако, ей предписывают как предназначение и чуть ли не лучшее свойство, которое она должна и может исполнить. Мужчине же приходится быть в самом авангарде жизни и встречаться лоб в лоб с неизвестным и опасным, сражаться за собственные интересы и отстаивать интересы своего окружения, перед которым он несёт ответственность или избегает её, часто оказываясь побеждённым, а не победителем. Вполне, казалось бы, стереотипные вещи, известные каждому. Но это сравнение указывает на неполноценность и несостоятельность самой сути жизни, которая исключает возможность к лучшему положению у кого-либо вообще и только понуждает принять выпавший жребий, указанную роль, кем бы ты ни был — жертва или хищник, травоядное или плотоядное, мужчина или женщина, человек или насекомое, камен...

Забываюсь порой так сильно в своих мысленных скитаниях, что начинаю страдать и сетовать на весь мир из-за этого, а ведь следовало бы мне не отходить от Бога ни на шаг. Но верю, знает Он, что я честно исполняю свой житейский долг в мире этом людском — и потому-то я вновь обретаю Его с ещё большей силой, отсекая тем самым всякие ложные пути, чтобы и далее мог сажать семена любви.

В своей погоне за ответами я познал больше, чем следовало бы. Это стоило мне значительной утраты времени, а также всяческих телесных и душевных сил, что в итоге стало моим личным проклятием, превратившим меня в тот самый запретный плод, к которому лучше не прикасаться. Потому, кто вопрошает у меня, тот получит ответ не истинный, а пагубный — так по безобразию своему смею думать. Хотя чего же такого я могу знать? Если скажу, что заврался, то соглашусь с этим больше, нежели с тем, что наделён чем-то недоступным для иных.

Говоря о запретном плоде, мне скорее понимается под этим всё то, что мы желали бы, зная наперёд, что это запрещено и плохо, вредно для нас, от чего мы были предостережены заранее — все те мнимые удовольствия и похоти, от которых мы должны избавить себя. И потому-то эти плоды запретны — потому что отдаляют нас от истинного блага, важного и нужного для нас, как воздух для жизни.

Если вы перестали задавать вопросы, значит, вы заблудились, возгордились, зачерствели умом и стали менее искренни в своём поиске истины.

Как же порой небрежно мысли сами приходят и покидают меня — а ведь это единственное, над чем я, казалось, был властен.

Что есть жизнь, как не некий, непонятный сгусток чего-то, наполненный клочками разрозненных мыслей, которые мы небрежно, но усердно пытаемся собрать в какую-то общую мозаику.

Зло не существует само по себе в чистом виде — это мы придаём ему такое значение, чтобы приблизиться к добру и счастью, приумножить положительное тем самым. Но платой тому становится всё большее и большее обнаружение зла и его толкования, определения. В какой-то момент мы обнаруживаем, что злом пропитано всё вокруг, испытывая при этом ощущение блаженства, — либо рушимся под натиском этого зловонного бытия, впадая в бездну омрачительного остервенения.

А что, разве жизнь не бремя? Словно у кого-то был выбор принять её или отречься. Брошены на произвол в эту суровую реальность, где каждую секунду нужно бороться за своё существование, иначе тебя не станет. Сам Достоевский не писал бы тогда все свои строки околозагробные, а писал бы о том, как его распирает счастье со всех сторон, а то и вовсе перестал бы тратить время на всякое писательство — лёг бы в гамак да наслаждался закатом. Ан нет! Страдалец же, да не по собственной воле. Ницше писал: «Нельзя никого обратить в христианство — нужно сперва сделаться достаточно больным для этого». Вот и не остаётся никакого другого выбора, как начать наслаждаться неперестающим страданием.

Даже пытаясь приблизиться к кому-то, я лишь отдаляюсь ещё дальше и отдаляю других от себя. Но, видимо, всё потому, как писал Толстой: «Уходить от людей — это самоубийство». И значит, для меня такое поведение является неосознанным средством достижения своей цели — смерти, и в чём я, к счастью или к сожалению, преуспеваю.

Жизнь — сложная штука. Мы столь мало знаем о ней и самих себе... А как известно, все беды от незнания.

Кажется очевидным, что государственность держится чаще всего (а может, и всегда) на опорах противостояния с общим врагом, чему свойственно сплачивать народ и власть в единое целое. Без угроз, видимо, государств не существовало бы вовсе, как и всякого коллективного сообщества, что вполне логично. Но также можно предполагать, что сама власть государства создаёт и вызывает эти угрозы на себя лишь фактом своего существования как единой осознанной силы, сплачивающей вокруг себя управляемую народную массу различными способами воздействия на неё. На сегодняшний день это заметно особенно: ведь куда ни кинь взор — можем наблюдать, что все существующие государственные образования имеют некую потенциальную или вполне явную угрозу в виде самих себя, против которой нужно выступать в общем своём виде, хотя всё чаще это происходит более структурно и выборочно, не принимая во внимание иногда того, что угроза эта может быть направлена сугубо на конкретные правящие классы этих государств, однако которая...

Зачем же нам это детальное ощущение самих себя? Зачем же нам эта чрезмерная живость, что способна она так сильно испытывать всякие боли?