Я не выношу нецензурную лексику, ведь это оскверняет мышление и делает разум местом нестерильным для взращивания действительно нечто ценного и важного, нужного. Но также я не терплю наготы: принуждённой, навязчивой, циничной и, как правило, публичной — неважно, мужской ли или, как чаще всего бывает, женской. Особенно мне это кажется чем-то неправильным, когда приравнивают это к искусству, а ценители говорят об эстетике, хотя для меня это скорее лишь выпячивание своих фетишей и похотливых желаний. Даже если это и было бы искусством, то было бы оно одним из низших его видов. Нужно бы держать в тайне своё тело от чужих взоров, а не зарабатывать на нём себе деньги и внимание, занимаясь в своём роде торговлей тела, что является просто иной формой самой что ни на есть обычной проституции.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...