Я, наверное, потому-то ругаю себя и плачу, что не могу сделать большего добра для мира — сделать его лучше, чтобы помочь ему погрузиться в счастье и обрести покой заслуженный. Всего ли себя выжал в этот мир без остатка, чтобы достичь этой цели? Неужели всего? Неужели не осталось во мне больше ни капли, чтобы можно было отдать её на всеобщее благо? Но не может любовь кончаться, так и не могу я ослабнуть, пока есть то намерение. И потому буду из себя выжимать до последнего, пока совсем не иссохну, — вот моё предназначение. И не боюсь я смерти, а любовь в себе перестать иметь боюсь — а это и значит быть мертвым. Лишь увеличивать любовь желаю, приумножать её, чтобы лилось не думая, без края и берегов, чтобы можно было растворяться в ней без остатка.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...