Меня до мурашек пробирает, когда я каким-либо образом, но осмысленно и направленно оказываюсь причастным к счастью другого человека; когда я невольно могу наблюдать, как тот искренне и просто испытывает какие-то истинные, живые и в чём-то даже наивные, невинные светлые чувства, делающие жизнь этого человека лучше, счастливее и проще. Этим я живу, и словно питаюсь, как иссохший вампир, — но жаждущий не крови, а прелестного упокоения, что делами и мыслями своими оказался наконец не отвергнут и поругаем, а полезным и доставляющим благо. Как же особенно хорошо мне бывает в такие моменты.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...