Снова чувствую себя скованным, когда открываю себя людям: чувствуется в этом некая ложная привязанность, и не знаешь, от какого лица тебе говорить, ведь, пытаясь утешить былые воспоминания и надежды, пропадает возможность находиться в настоящем моменте и твёрдо смотреть на реальное, не пытаясь скрыть настоящее, не начиная заниматься самовосхвалением и замыканием на самом себе. Но есть обязанность моя перед людьми — дать им если не всего себя на службу, то хотя бы наибольшую часть себя, какую только могу дать. Но главное, чтобы она (эта часть) была настоящая, а не притворная, с чистыми намерениями и помыслами. Не стоило бы, конечно, мне бояться, ведь должен следовать этому велению — и уже следую, раз думаю и пишу об этом.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...