Когда я думаю о матери, то мне душу рвёт на части оттого, что в ответ на её безграничную любовь, нежность и заботу я не могу дать даже и половины, хотя мне кажется, что я даю всё, что есть во мне, — настолько свято понятие и принятие матери. Наивное, доброе и светлое существо, не развращённое и не искаженное миром с его пороками, — как же вдохновляют её эмоции и чувства, как глубоко проникают в меня её искренние удивления новым вещам, и как же искренна та радость, что она испытывает, когда получает то лучшее, что она заслужила или вовсе никогда не имела. Она — как маленькое и беззаботное дитя! И в этом моя задача состоит: чтобы это существо не знало более горестей, особенно если я их ей приносил по глупости своей когда-то; чтобы было ей жить легко; чтоб не дать ей больше утомляться несправедливо в трудах своих, и разделять с ней бремя её, и сострадать, если вдруг больно, да возвеличивать и возвращать добро сердечное. И как же сильно рвёт мне душу даже оттого, что не могу я выжать из себя ещё больше во славу матери.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...