Кажется очевидным, что государственность держится чаще всего (а может, и всегда) на опорах противостояния с общим врагом, чему свойственно сплачивать народ и власть в единое целое. Без угроз, видимо, государств не существовало бы вовсе, как и всякого коллективного сообщества, что вполне логично. Но также можно предполагать, что сама власть государства создаёт и вызывает эти угрозы на себя лишь фактом своего существования как единой осознанной силы, сплачивающей вокруг себя управляемую народную массу различными способами воздействия на неё. На сегодняшний день это заметно особенно. Ведь куда ни кинь взор — можем наблюдать, что все существующие государственные образования имеют некую потенциальную или вполне явную угрозу в виде самих себя, против которой нужно выступать в общем своём виде, хотя всё чаще это происходит более структурно и выборочно, не принимая во внимание иногда того, что угроза эта может быть направлена сугубо на конкретные правящие классы этих государств, однако которая распространяется на обычное население в виде пропаганды как угроза личностная, что имеет свои немаловажные последствия. Также стоило бы учесть, что идеи и понимание общности, единства и небходимости в защите от внешних угроз созданы в большей степени искусственно, но так как они же являются в том числе частью национального самосознания, которое в большей степени определяется главенствующими силами, то есть направлены в первую очередь на них самих, то будет возникать, казалось бы, вполне разумное требование о самосохранении и защите себя как некоего целого, поскольку оно основывается на своём внутреннем содержимом и имеет в этом прямую зависимость. Для всякого действующего государства было бы лучше, конечно же, чтобы не случилось того, что привело бы к разрушению в том числе и ложных защитных механизмов различными воздействующими на них (и не только на них) силами, которые могут иметь разную цель, в том числе и такую, чтобы добиться разоблачения ненастоящих, манипулятивных угроз, вызывающих чувство страха, посредством которого угнетаются и контролируются люди, так как всякое государство в этом заинтересовано не меньше, чем в собственном самосохранении. Из этого вытекает следующий вывод: существование государств и угнетение народов — неразрывно связанные между собой явления.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...