А что, разве жизнь не бремя? Словно у кого-то был выбор принять её или отречься. Брошены на произвол в эту суровую реальность, где каждую секунду нужно бороться за своё существование, иначе тебя не станет. Сам Достоевский не писал бы тогда все свои строки околозагробные, а писал бы о том, как его распирает счастье со всех сторон, а то и вовсе перестал бы тратить время на всякое писательство — лёг бы в гамак да наслаждался закатом. Ан нет! Страдалец же, да не по собственной воле. Ницше писал: «Нельзя никого обратить в христианство — нужно сперва сделаться достаточно больным для этого». Вот и не остаётся никакого другого выбора, как начать наслаждаться неперестающим страданием.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...