Я могу подарить человеку надежду и безжалостно отнять её у него — могу оказать влияние на его ум и душу. И потому понимаю, какая ответственность на меня ложится. И потому осторожно и аккуратно обращаюсь с человеческим нутром, в то время как моё собственное — это разорённый улей, давно не имеющий в себе мёд. Потому мне известна цена этой сути, и оттого остерегаюсь приближаться к ней в других, зная, насколько она хрупка и как легко в ней можно всё разрушить, даже того не желая, оставив на её месте лишь голый пустырь.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...