Я стою перед выбором: либо встать в строй жизни и всячески в нём быть — стать одним лицом со всеми, давать себя миру, наполнять себя им, разделять общие счастья и страдания и так далее, — либо уйти в тень, отказаться от себя ради равновесия и отстаивания правды и справедливости тех, кто лишён возможности быть полноценным участником жизни, даже если они об этом не вопрошают и не думают вовсе, так как могут ещё не сознавать пределов собственной свободы или благополучия, разумности и прочего. Мне это кажется по-своему одинаково правильным, но также это может быть одинаково эгоистично, как и соизмеримо по своей важности. Не могу же я разорваться на две части и играть разные социальные роли! Единственное, в чём я чувствую хоть какую-то естественность, так это в том, что во втором случае я буду более честен по отношению к себе и тому, чем буду жить. Ответ кажется очевидным, но с каждой из сторон толкает чувство долга.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...