И всё же не могу проникнуть в этот мир и слиться с ним в единое. Слишком тяжело мне быть самим собой и жить жизнью обычного человека. В одиночестве, в тени, я могу легко петь о любви и делиться ей, не думая о себе, протягивая свои невидимые руки другим. «Я» есть чужой в обществе — и каждый может это ощутить на себе в какой-то момент — как и само общество чужеродно само себе, ведь оно лишь инструмент для достижения личных стремлений и нужд каждого человека, просто вынужденное обстоятельство. Становясь же в это общество, мы лишаемся самих себя, своих личностей, своих свобод. Но без этого общества нас бы и вовсе не было; а не быть вовсе, как по мне, — мысль куда более притягательная, чем быть хоть частью общего, хоть одной обособленной единицей. Но, видимо, сопротивление моих жизненных начал со стремлением в небытие будет продолжаться до последнего вдоха, ввергая меня постоянно в утомительные раздумья.
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...