Та жизненная миссия, которую я на себя возложил, мне кажется непосильной. Кажется, что меня не хватит на неё, что не смогу я осилить этот путь, не дойду до конца. Хотя не стоило бы мне про себя думать, ведь ради других пытаюсь её исполнить, жертвуя собой без угрызений совести. Но в то же время, в минуты слабости, я не хочу оказаться ложью, допустить ошибку и сделать хуже. Разве звали меня? Разве я Мессия? Как часто сам прошу других не лезть, если не просили? Решил ли я, что могу знать, что другому лучше? Но ведь имею право жить, как считаю нужным, и быть равным со всеми, делиться своей жизнью и множить её!.. И в эту же минуту меня накрывают противоречивые чувства и, может быть, даже отвращение, потому что слишком мало во мне желания жить; и делиться своими сокровенными остатками значит отдать себя на растерзание, совсем отдать, и даже той малой жизни лишиться, — словом, просто страх. Это чувство отвращения указывает на признак гордости, гласящий: «Не хочу смешивать свою хорошую жизнь, — какой я себе её считаю, — с той грязью мирской». А в то же время разве не так происходит единение, не в слиянии с миром со всеми его оттенками в однородную и динамичную массу жизни?

Чувство индивидуальности отвратительно, а страх перед смертью убивает само желание жить и отягощает любые потуги жизни — вот так стоило бы думать.