Моя самая главная трусость заключается в том, что я не могу говорить о любви на людях: слишком ценное для меня это чувство, что боюсь его растерять по миру. И снова страх — и именно страх мешает не только не лишиться остатков любви, но и приумножить её. Почему же любовь, которая сильнее всего на свете, не может одолеть чувство страха, что сковывает её саму? Почему нельзя взять её, не оставив при этом самого себя, приумножить чувство любви не только самой любовью, но и своим чувством о ней?
Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, ...