Случайный человек

Мораль и этика — это панацея от душевных страданий.

Мораль — это то самое, способное уносить и возносить человека в самое что ни на есть прекрасное.

Я действительно задаюсь вопросом: какой человек в здравом уме захочет или сможет отказаться от Бога, если он познает его истинно? И какие мысли могут привести к этому в таком случае?

Как бы я хотел, чтобы человеческое достоинство совершенствовалось не страданием, а чем-то менее ранимым и терзающим...

У меня нет иллюзий на тот счёт, что после смерти наступит то же, что было и до рождения, — то есть ничто. Это, казалось бы, вполне логично и предсказуемо, ведь не было никакого намёка на разум или что-либо ещё, что являлось бы моей предтечей и могло бы наблюдать, ощущать, испытывать что-либо и хоть как-то проявлять себя там, за тем горизонтом, чтобы запечатлевать моменты небытия в той неизведанной и бесконечной вечности, в том пребывании отсутствия, иначе была бы память об этом. А значит, не смогу я после смерти также познать и обнаружить собственное отсутствие, как и всё то посмертное восприятие и всяческие рефлексы. Всё то, ничто, та пустота, которая накроет нас в заветный день, будет просто простираться всюду — бездумно, безмолвно, без чувств и эмоций, словно одно сплошное неосязаемое полотно. Ничто не существует, но присутствует как представление о себе, и из этого является основой альтернативы самой себя, то есть жизни.

Кроме Бога у меня ничего больше нет. И только в Нём моё спасение и умиротворение. Только наедине с Ним я чувствую остатки той любви, тепла и света, которые я когда-то имел в себе и которые были разбиты на мелкие кусочки.

Нет хуже зла, когда прикрываются Богом в делах нехороших, — а это, считай, уже осознанное зло.

Я бедный, потому что честный. И я честный, потому что бедный.

Меня до мурашек пробирает, когда я каким-либо образом, но осмысленно и направленно оказываюсь причастным к счастью другого человека; когда я невольно могу наблюдать, как тот искренне и просто испытывает какие-то истинные, живые и в чём-то даже наивные, невинные светлые чувства, делающие жизнь этого человека лучше, счастливее и проще. Этим я живу, и словно питаюсь, как иссохший вампир, — но жаждущий не крови, а прелестного упокоения, что делами и мыслями своими оказался наконец не отвергнут и поругаем, а полезным и доставляющим благо. Как же особенно хорошо мне бывает в такие моменты.

Я очень стремлюсь стать обычным, простым, заурядным, банальным, тривиальным, неприметным и посредственным — только ничего не выходит. И как бы я ни старался искренне прийти к этому, чтобы стать ничего из себя не представляющим дополнением общей массы, то это лишь ещё более делает меня отличным от других. Цель этого стремления — желание слиться с людьми, стать с ними единым целым, коими мы все и являемся от природы. Но в итоге я лишь всё дальше и дальше отдаляюсь. И если это мои какие-то природные таланты и дарования, которые должны, казалось бы, мне идти на пользу в жизни, то я бы хоть сейчас от них отказался, лишь бы стать простодушным, наивным и единым.

Кто не имеет Бога в себе, тот будет ему противоборствовать, потому что ставит свою личность, которую стоило бы стыдиться, выше нравственного идеала, к которому бы стоило стремиться. Но оно и понятно, ведь пока существует неосознанная привязанность к своим слабостям, желание собственного насыщения и пребывания в постоянном удовольствии, то такой жизнью кажется жить хорошо и проще, так как многое дозволено и многое брошено на съедение собственной безответственности. А потому свобода расценивается только как возможность ненасытного самообогащения и самоугождения в сию минуту, а не как необходимость в постоянном самосовершенствовании и самоограничении, труде над самим собой, где творится истинный человек разумный.

Стал осуждаем просто потому, что я мыслю не так, как хотелось бы другим.

В новостях постоянно мелькают сообщения об изменении каких-то цен и курсов, о всяких финансовых выгодах и рисках, о росте и падении в экономике и тому подобное. И всё это нужно только тем, кому есть что считать и что хранить да откладывать. Только вот простой народ, простой человек никак не может этого понять и никак не имеет к этому дела, потому что всю жизнь живёт на одних и тех же грошах, и все те взлёты и падения финансовые ему одинаково бесполезны.

Не нужно простому человеку рассуждать о политике: от этого только лишними, тяжёлыми мыслями себя обременяет, что сказывается на его жизни не в лучшую сторону; и при этом он никак не способен влиять на какую-то политическую ситуацию, потому что не имеет власти.

Я не хочу быть ни коммунистом, ни либералом, ни кем-нибудь ещё, где бы мне промывали голову пропагандой и настраивали отстаивать чужие интересы как свои собственные, тем самым забирая мою жизнь и мою свободу. Я всего лишь маленький человек, желающий себе и другим доброй жизни, справедливости и равенства, уважения и терпимости, любви и дружбы, искренности и сострадания.

Есть очень простой критерий распознать человека с недалёким умом: это как минимум по его привычке или даже нейтральному настрою к тому, чтобы употреблять алкоголь, табак и прочие дурманящие средства, которые угнетают разумность в человеке, всячески преуменьшают и подавляют её. Конечно же ум такого будет недалёк и слаб.

О гневе Божьем и возмездии Его толкуют, просят и молят лишь те, кто не познал Бога.

Меня огорчает то, когда я пытаюсь делать хорошее и доброе людям, а в ответ просят прекратить, словно я их принуждаю отвечать мне взаимностью. Может быть, они неловко, неудобно себя чувствуют от этого, полагая, что теперь они чем-то обязаны мне, и потому препятствуют, отвергают то доброе и хорошее, что я пытаюсь сделать для них — а ведь именно это и делает меня по-настоящему счастливым. Та обязанность есть только одна — обязанность всех людей перед Богом. Наверное, это-то меня и ранит больше всего, что люди не хотят стремиться к Богу.

Моих мыслей стало столь много, что порой я не успеваю их даже тщательно обдумать и записать. Кажется, что раньше я был более сконцентрирован над предметом своих размышлений и возводил каждую мысль в абсолют, погружался в её глубину насколько это было возможно. Но при этом и теперь нельзя сказать, что разрастание мыслей стало погоней за количеством в ущерб качеству. Возможность мыслить столь сильно разрослась во мне со временем, что множественные процессы в моём сознании стали протекать одновременно и развивать всё новые и новые пути, которые ответвлялись друг от друга и образовывали более сложную и в то же время более понятную структуру того, что раскрывало всецелую картину в происходящем, в протекающем настоящем, — в том самом, что мы называем реальностью, и всего того, что она в себя включает.

Порой человек болеет не только телом, но и душой. Чаще всего это называют некими внутренними кризисами, переживаниями, что выражается некоторой тяжестью в мыслях и поступках, становится чем-то угнетающим. Но это обязательно проходит в какой-то момент, и всё рассеивается, словно наша душа выздоравливает от недугов, — словно происходит большая внутренняя борьба внутри нас и мы снова оживаем.

Если вы не чувствуете лёгкости на душе, то это лишь оттого, что мыслите о ложном.

Я настолько мёртв собой, что не чувствую, что живу. Все мои мысли уже давно за той гранью и находятся там. Я давно готов к смерти и жду её, но она не приходит. Даже несмотря на мою относительную молодость, где, казалось бы, жизнь должна быть в самом своём расцвете, я мечтаю о смерти как о логичном завершении своей жизни. Есть двоякие чувства перед смертью: иногда я чувствую некий страх и пытаюсь его подавить, но от этого лишь ещё больше боюсь и, во избежание этого страха, придумываю какие-то цели для жизни, убеждая себя в любви к ней, которую на самом деле давно изжил и потерял её нить, как и всякие надежды и всякие причины; иногда же, как сейчас, я просто всеприемлем и столь спокоен, смиренен, что не чувствую и не нахожу в себе никаких волнующих колебаний: мне кажется, что ничего не осталось в этом мире для меня, кроме смерти, и что только её наступление даст мне наконец желаемое спокойствие и истинное уединение, моё забвение, моё лучшее место — не быть.

Бог бессилен там, где Его не знают.

Я чувствую, что мой ум стал менее проницательным; но таков был путь, ранее мною выверенный, чтобы открыть нечто более важное, чем только проницательность. А может, это просто моё очередное самовнушение...

Зачем же разумно стремиться к боли? Это, кажется, было бы странным желанием, равносильное тому, что, зная о невозможности познать всё, продолжать пытаться достигнуть невозможного. Стоит ли растрачивать свою жизнь в таком случае? В силу естественного ограничения никто не может знать многого, поэтому можно заключить, что все знают примерно одинаково, если не вдаваться в детали и специфические вопросы, понимание которых зависит от посредственных параметров и в основе своей составляют обычный опыт, накопленный конкретной практикой. Поэтому чрезмерное стремление к познанию мне кажется лишь подменой того, в чём мы себя ограничили, что сами себе запретили, иначе не смогли бы познавать и направлять дополнительные усилия в мышление. Но опять-таки, в итоге мы вновь будем вынуждены возвращаться к началу, к своему естеству, и это не попытка спрятаться за невежеством, даже если это может казаться так, а лишь значит — начать мыслить «чисто» и существовать своей исходной сутью: не искусственно, без д...

В своей жизни я стараюсь проявлять людям добро, какое в моих силах вообще возможно проявить, как и стараюсь помочь всем, чем могу. Но когда моей добротой и честностью начинают злоупотреблять, полагая, что моё служение другим ради их же блага является моей обязанностью перед ними, а не жестом доброй воли, это начинает превращаться в надругательство над невинностью, употребление добра во зло. И на этом христианство моё прекращается, дабы не навредить Большему.

Смотрю на жизни человеческие в современном мире и сравниваю их с жизнью простого аборигена — и удивляюсь: живут племена дикие в таких условиях, о которых современный человек даже представления не имеет, — как бы жил такой человек после всей той роскоши и даже того минимума, который он имеет в цивилизованном мире? Можно лишь догадываться о глубине фрустрации. При этом он постоянно находит причину, чтобы жаловаться на что-то, быть недовольным, уставшим от чего-то, — а в то время абориген проживает жизнь хоть и менее комфортную, но более полноценную, и ни в чём никого не винит: ему просто не до этого, он сосредоточен на выживании, всё лишнее отсутствует. В то же время у, казалось бы, дикарей также есть своя речь, культура, обычаи, традиции, история и так далее, что в совокупности своей образует структуру общества; однако их общество кажется более справедливо устроенным, даже несмотря на всё то, что живут они в гораздо менее благоприятных и развитых условиях, чем люди современного мира. В ...

Чувствую, а может, мне лишь так кажется в сей день, что моё сердце озлобилось спустя время после того, как я обрёл своё самосознание, хотя всё то время деятельность оного направлялась на беспристрастность, справедливость, неоценочное суждение — чистое, плодотворное, без капли злобы и намёка на злость. Я просто был сторонним наблюдателем и пытался разглядеть и понять вещи лучше. Но чем больше я погружался в познание мира, тем сильнее высвобождался своей сущностью из кокона своего незнания я сам и всё глубже проникался истинным, правдивым идеям и мыслям, которые были, есть и будут. Но это затягивание в реальность озлобило меня скорее потому, что эти самые истинные и правдивые мысли и идеи игнорируются, попираются, становятся местом брани и высмеивания. Всё то лучшее, ради чего стоило бы жить, оскорбительно и несправедливо втоптано в грязь.

У меня не осталось ни малейших сомнений на тот счёт, что людей болванят нарочито.

Да, жизнь — несправедливая штука. Ведь чтобы её прожить, необходимо доказать своё право на существование, отстоять претензии на саму жизнь.