Случайный человек

Почему же так сложно достучаться до безбожника? Потому что необходимо указать на наличие Бога в нём самом, и что следует раскрыть ему его же языком и образом его мышления как отношение к жизни, к самому себе и другим: что это — мировоззрение, проходящее через призму любви и справедливости и прочих лучших, добрых качеств и ценностей самого человека; в конце концов, что это — состояние ума, чтобы быть прекраснее в помыслах и, следовательно, в действиях, никак при этом не умаляя всяческие другие возможности, а, напротив, придавая им более глубокое значение и особый смысл, тем самым благотворно влияя на весь спектр человеческой жизнедеятельности. Но безбожник противится этому, он бежит от слова Бог, потому что оно чуждо ему, даже если сам он при этом преисполнен любви (что иногда случается со всеми нами). Но он бежит не потому, что не хочет любить, а потому, что хочет любить только для себя, думая только о себе, и слово Бог ему непонятно, ведь в нём не говорится о нём самом, оно не объясня...

Я не выношу нецензурную лексику, ведь это оскверняет мышление и делает разум местом нестерильным для взращивания действительно нечто ценного и важного, нужного. Но также я не терплю наготы: принуждённой, навязчивой, циничной и, как правило, публичной — неважно, мужской ли или, как чаще всего бывает, женской. Особенно мне это кажется чем-то неправильным, когда приравнивают это к искусству, а ценители говорят об эстетике, хотя для меня это скорее лишь выпячивание своих фетишей и похотливых желаний. Даже если это и было бы искусством, то было бы оно одним из низших его видов. Нужно бы держать в тайне своё тело от чужих взоров, а не зарабатывать на нём себе деньги и внимание, занимаясь в своём роде торговлей тела, что является просто иной формой самой что ни на есть обычной проституции.

Как же легко другого убедить в чём-то, и как тяжело или даже невозможно затем разубедить. И потому важно подумать прежде, и только затем говорить.

Человек проклят сам по себе, как явление вообще, потому что ненасытен своей сутью энигматичной — словно бездонная воронка голодомора вселенских масштабов, неустанно стремящаяся к собственному вмещению и заполнению. Но так реальность познаёт саму себя: через тело человека и прочие объекты, ей же сотворённые по своим, неизвестным нам схемам, законам и правилам. Мы являемся всего лишь одним из процессов, а то и вовсе побочным эффектом других, более фундаментальных процессов в этом сложном механизме бытия и небытия.

Закон совести, закон Бога есть высший закон. И тот, кто его знает, не переступит и людские законы — если они, конечно, очевидно не направлены против справедливости, которые писаны в первую очередь для безбожников, заблудших, неведающих или откровенно отъявленных мракобесов. Существенная разница между этими законами заключается в том, что людские законы — это бездушная юриспруденция, сухая прагматика. И, скорее всего, именно эти законы вызывают страх, так как именно ими себе подобный судит и наказывает себе подобного, в отличие от закона Божьего, где всё основывается на любви, — и потому всегда есть надежда на прощение, а значит, и возможность вовсе отказаться от преступления.

Одна из немногих возможностей, уготованных женщине в силу её слабости, это возможность встать за мужа и следовать за ним, быть его поддержкой, опорой, вдохновением, какой-то, в общем, предметной и посредственной вещью — что, однако, ей предписывают как предназначение и чуть ли не лучшее свойство, которое она должна и может исполнить. Мужчине же приходится быть в самом авангарде жизни и встречаться лоб в лоб с неизвестным и опасным, сражаться за собственные интересы и отстаивать интересы своего окружения, перед которым он несёт ответственность или избегает её, часто оказываясь побеждённым, а не победителем. Вполне, казалось бы, стереотипные вещи, известные каждому. Но это сравнение указывает на неполноценность и несостоятельность самой сути жизни, которая исключает возможность к лучшему положению у кого-либо вообще и только понуждает принять выпавший жребий, указанную роль, кем бы ты ни был — жертва или хищник, травоядное или плотоядное, мужчина или женщина, человек или насекомое, камен...

Забываюсь порой так сильно в своих мысленных скитаниях, что начинаю страдать и сетовать на весь мир из-за этого, а ведь следовало бы мне не отходить от Бога ни на шаг. Но верю, знает Он, что я честно исполняю свой житейский долг в мире этом людском — и потому-то я вновь обретаю Его с ещё большей силой, отсекая тем самым всякие ложные пути, чтобы и далее мог сажать семена любви.

В своей погоне за ответами я познал больше, чем следовало бы. Это стоило мне значительной утраты времени, а также всяческих телесных и душевных сил, что в итоге стало моим личным проклятием, превратившим меня в тот самый запретный плод, к которому лучше не прикасаться. Потому, кто вопрошает у меня, тот получит ответ не истинный, а пагубный — так по безобразию своему смею думать. Хотя чего же такого я могу знать? Если скажу, что заврался, то соглашусь с этим больше, нежели с тем, что наделён чем-то недоступным для иных.

Говоря о запретном плоде, мне скорее понимается под этим всё то, что мы желали бы, зная наперёд, что это запрещено и плохо, вредно для нас, от чего мы были предостережены заранее — все те мнимые удовольствия и похоти, от которых мы должны избавить себя. И потому-то эти плоды запретны — потому что отдаляют нас от истинного блага, важного и нужного для нас, как воздух для жизни.

Если вы перестали задавать вопросы, значит, вы заблудились, возгордились, зачерствели умом и стали менее искренни в своём поиске истины.

Как же порой небрежно мысли сами приходят и покидают меня — а ведь это единственное, над чем я, казалось, был властен.

Что есть жизнь, как не некий, непонятный сгусток чего-то, наполненный клочками разрозненных мыслей, которые мы небрежно, но усердно пытаемся собрать в какую-то общую мозаику.

Зло не существует само по себе в чистом виде — это мы придаём ему такое значение, чтобы приблизиться к добру и счастью, приумножить положительное тем самым. Но платой тому становится всё большее и большее обнаружение зла и его толкования, определения. В какой-то момент мы обнаруживаем, что злом пропитано всё вокруг, испытывая при этом ощущение блаженства, — либо рушимся под натиском этого зловонного бытия, впадая в бездну омрачительного остервенения.

А что, разве жизнь не бремя? Словно у кого-то был выбор принять её или отречься. Брошены на произвол в эту суровую реальность, где каждую секунду нужно бороться за своё существование, иначе тебя не станет. Сам Достоевский не писал бы тогда все свои строки околозагробные, а писал бы о том, как его распирает счастье со всех сторон, а то и вовсе перестал бы тратить время на всякое писательство — лёг бы в гамак да наслаждался закатом. Ан нет! Страдалец же, да не по собственной воле. Ницше писал: «Нельзя никого обратить в христианство — нужно сперва сделаться достаточно больным для этого». Вот и не остаётся никакого другого выбора, как начать наслаждаться неперестающим страданием.

Даже пытаясь приблизиться к кому-то, я лишь отдаляюсь ещё дальше и отдаляю других от себя. Но, видимо, всё потому, как писал Толстой: «Уходить от людей — это самоубийство». И значит, для меня такое поведение является неосознанным средством достижения своей цели — смерти, и в чём я, к счастью или к сожалению, преуспеваю.

Жизнь — сложная штука. Мы столь мало знаем о ней и самих себе... А как известно, все беды от незнания.

Кажется очевидным, что государственность держится чаще всего (а может, и всегда) на опорах противостояния с общим врагом, чему свойственно сплачивать народ и власть в единое целое. Без угроз, видимо, государств не существовало бы вовсе, как и всякого коллективного сообщества, что вполне логично. Но также можно предполагать, что сама власть государства создаёт и вызывает эти угрозы на себя лишь фактом своего существования как единой осознанной силы, сплачивающей вокруг себя управляемую народную массу различными способами воздействия на неё. На сегодняшний день это заметно особенно: ведь куда ни кинь взор — можем наблюдать, что все существующие государственные образования имеют некую потенциальную или вполне явную угрозу в виде самих себя, против которой нужно выступать в общем своём виде, хотя всё чаще это происходит более структурно и выборочно, не принимая во внимание иногда того, что угроза эта может быть направлена сугубо на конкретные правящие классы этих государств, однако которая...

Зачем же нам это детальное ощущение самих себя? Зачем же нам эта чрезмерная живость, что способна она так сильно испытывать всякие боли?

Когда тебе вырвали сердце и бросили его иссыхать намертво, то не остаётся ничего другого, как наблюдать. Что бы ты ни делал, что бы ты ни думал, где бы ты ни искал ответа или не взывал о помощи — всё тщетно. Всё, о чём тебе остаётся мечтать, это лишь бы скорее наступила смерть — но и она не приходит, дразня собой, показывая, что она рядом, забирая одного за другим, кроме тебя. Тебе настолько невыносимо, ведь даже смерть отрицает тебя и смеётся в лицо, а ты просто наблюдаешь за происходящим, называя это своей жизнью, являясь заложником этого мира нескончаемых страданий.

Бог — это высший нравственный идеал, наш праведный родитель, кладезь мудрости и любви, к чему мы непременно должны стремиться. Но и потому Бог это Бог, что находится выше наших всяческих стараний и всегда будет оставаться недосягаемым для нас, насколько глубоко бы мы не понимали эту Божественность, нам, казалось бы, неприсущую.

Строгость нужна человеку, чтобы быть достойным.

Вся моя искренность идёт на потеху людям, как корм для свиней, которые жрут без толку и без разбору. Пусть тешатся же! Меня нет в самом себе — уже давно пустая оболочка.

Человек сгинет, и не останется от него и следа, кроме тех дел, что он вершил на земле. И чем добродетельнее эти дела, тем ближе они к Богу и потому сохраняются в мире и живут дальше, передаваясь от одного поколения к другому. И только в этом бессмертие заключается — что передаётся некое одно состояние, которое каждый может в себе познать и признать высшим, Божественным.

Остаться в истории человечества — это великий позор, а не великое достижение.

Конечно же мне свойственны противоречия и ошибки, ведь я — человек.

Я действительно не знал, что могу жить иначе — что я вообще имею право на жизнь. Всё это время меня словно не было, и не знал я о том, что могу иметь желания и испытывать какие-то новые виды ощущений, доселе мне неизвестных, которыми, как оказалось, все люди давным-давно живут и которые имеют. Странное чувство... Словно вышел из пустоты и познаю вещи в первый раз.

Не нужно пытаться искать себе подобно мыслящих — это напрасно. Наверняка мы найдем в других то, что оттолкнёт нас от них, поэтому лучше молчать и держаться на расстоянии, в одиночестве. Противоположность же мы не потерпим, ведь она способна нас разрушить, особенно если мы едва смогли создать себя заново.

Моему стремлению к нравственному идеалу препятствует моё нелучшее суждение о человеке как живом существе со всеми его пороками и добрыми качествами; последние же даны нам от Бога. И в этом заключается противоречие — потому что нельзя переступить через человека, чтобы стать ближе к Богу.

Как же был наивен, что позволил себе думать, будто бы могу быть склонен к лучшему, доброму, возвышенному, простому и смиренному, когда сам весь исхожу из малодушия, эгоизма и цинизма. Люди, — а я один из них, — часто даже не осознают своего притворства и того, как далека от них правда. Вся наша искренность мелка, словно ручей, и потому нужна смелость, чтобы зайти дальше, в более глубокие воды, где и открывается нам вся полнота и глубина искомой правды.

Раньше были какие-то особенные миры: в них было больше самобытности, культуры были разнообразны, красивы и величественны. А теперь, в какую страну не попади, везде одни и те же, сплошные и одинаковые, серые каменные джунгли с полуразваленными остатками из загадочного прошлого.